Блондинка — героиня гламур-мифология, по собственным ощущениям, богиня. Атрибуты: розовый халатик, мини-юбочка, хаотически рассеянные блестки и стразики, зеркало, пилочка для ногтей, шпильки. Почитается также в ипостасях «Олигархиня», «Журналистка гламур-журнала», «подруга Другой Б.», «Звезда шоу-бизнеса», «Женщина за рулем» и т.д.
Миф о творении. Проснулась как-то Б. утром, открыла глаза — и стал Мир. Наложила маску на лицо, тело и волосы, провела эпиляцию, сделала маникюр, откорректировала форму бровей — и увидела в зеркало, что это хорошо.
Олигарх — верховный бог гламур-пантеона, предмет охоты Б. и мессия. По некоторым пророчествам, пришествие Олигарха на белом мерседесе избавит Б. от всех тревог и сомнений и унесет ее в лучший из миров в районе Рублевки.
Миф о несбывшейся мечте. Вернулся как-то Олигарх в свой шикарный особняк из поездки в Куршевель и заскучал. И ананас ему в горло не лезет, и рябчик застревает, и шампанское не льется. Созвал Олигарх  топ-менеджеров и приказал им найти лекарство от печали. Рыскали топ-менеджеры, рыскали, да и повезло одному из них, Старшему Топ-менеджеру, заполучить телефон Б. Преподнес Старший топ-менеджер телефон Б. Олигарху, тот как взял телефон и позвонил Б. А Б. на этой неделе зашла в магазин обуви. Так и пришлось грустному Олигарху ехать на Майорку с лабрадором.
Метросексуал — так себе герой.
Миф о превратностях судьбы. Едет как-то Б. в троллейбусе, вдруг смотрит: стоит. Ну, тут Б. чуть было не начала охоту, а потом вспомнила, что ведь в троллейбусе стоит, так что сразу поняла, что никакой это не Олигарх, а так себе, Метросексуал рядовой.
Продюсер — очень даже бог.
Миф о том, как зажигаются звезды. Надоело Б. просто так ждать Олигарха, решила она сделать карьеру в шоу-бизнесе. Пришла Б. к Продюсеру, а он как увидел Б, сразу понял, что она Б. Так стала Б. Звездой шоу-бизнеса.
Директор (журнала) — бог с ограниченными функциями демиурга.
Миф о призвании. Решила как-то Б. устроиться на работу. Не умела Б. ни лечить, ни учить, ни пожары тушить, ни пальто пошить, зато знала Б. «Сто сорок способов удержать олигарха» - и стала тогда Б. журналисткой в гламурном журнале. И настолько ее способы Директору понравились, что стала Б. скоро вести еще рубрики «Психолог на проводе» и «Новинки кино и литературы».
Злейшая Подруга (другая Б) — так себе героиня.
Миф о самосознании. Купила как-то Б. себе кофточку, надела ее на пати, а там увидела другую Б. в такой же кофточке. Б, конечно, вцепилась другой Б. в волосы, а другая Б. вцепилась в волосы Б. Б. порвала другой Б. кофточку, размазала помаду и расцарапала лицо. Другая Б. порвала кофточку Б, размазала ей помаду и расцарапала лицо. В конце концов стоит Б, смотрит на себя в зеркало и думает: «Кто же я теперь, просто Б. или Другая Б.»? С тех пор Б. иногда, особенно после пятого бокала мартини, задается вопросом: «Кто я?»
Стерва — темный антипод Б., предположительно, брюнетка.
Миф о расплате. Решили как-то боги наказать Б. за то, что та ела после шести. И покрасилась Б по ошибке в «темный орех». Посмотрела на себя в зеркало, и стала полной С.
Админ — мелкий бес.
Миф о некомпетентности. Отсылала как-то Б. электронную почту. А она не уходит. Пришел тогда Админ и сказал, что не уходит почта, потому что Б. марку не наклеила. Только на третьей почте, где Б. спрашивала марку для электронной почты, поняла она, что Админ ошибся.
Инструктур (по вождению) — мелкий бес.
Миф о знамении. Пошла как-то Б. получать права. Месяц учится, другой учится, толку никакого. Еле-еле запомнила, как дверь открывается. Приходит Б. на урок вождения, залезает в салон, достает пилочку и начинает ногти пилить, чтоб встретить соперника во всеоружии. Тут бац - у нее ноготь ломается! Б. сразу поняла, что это плохой знак. Пришел инструктор, и точно, наорал на Б., де, какого она на место пассажира села.

Каких бы высот ни достигла компьютерная графика, самый страшный спецэффект, которого боится с детства каждый, - это тьма. Потому что тьма — это и неизвестность — в ней рыщут жуткие монстры на любой вкус, и одиночество — никто не уязвим так, как заблудившийся, и отчаяние — ведь если не видно дороги, нет и выхода. В такой тьме постепенно тонет город Эмбер, место действия и символический участник одноименного фильма. Его название означает «горячая зола», в вольном переводе — Город тлеющих углей, он напоминает о цикле Желязны, а сюжетно «на одной широте» и с Городом тьмы, и с Зионом из Матрицы (и, кстати, с любым заполярным городом в период полярной ночи). Это не что иное, как постапокалиптическое убежище всего человечества.
Судя по намекам, из-за радиоактивного заражения, глубоко под землей было основано поселение людей, которым суждено вновь выйти на поверхность лишь через 200 лет. Центральный генератор исправно поддерживал жизнь города все это время, но срок закончился, и теперь люди должны взять дело в свои руки,следуя инструкциям отцов-основателей. Однако люди — не механизмы, на них нет гарантии, а потому главным героям этой антиутопии, подросткам Лине и Дуну, предстоит не только расшифровать наставления основателей, безнадежно изжеванные младшей сестренкой, но и преодолеть сопротивление самого города, который медленно но верно близится к краху. В галерее лиц, а иногда — рыл горожан много славных типажей, разных по отношению к главным героям, но одинаково согласных в своей верности Эмберу. Колоритный мэр в исполнении Била Мюррея, обжирающийся властью и ее преимуществами, его заместитель-карлик, стоящий на страже интересов босса, гнусный кладовщик, всегда готовый к сделке, подружка-кладовщица, быстро поддавшаяся на соблазн в виде консервированных ананасов, тетушка Лины, которая восторженно поет песни и учит ждать помощи из ниоткуда, потерявший веру отец Дуна, изобретатель ненадежных на первый взгляд конструкций, который подарил сыну настоящие многофункциональные отмычки и неясные слова о том, что крышка не только сдерживает жидкость. У негодяев города есть уверенность в собственной безнаказанности, у «хороших», как у дряхлого наставника Дуна по трубопроводному делу, - четкий лозунг: что бы ни произошло, это не мое дело. Если надо, во всем разберется правительственная комиссия, а я... А что я? Горожане — винтики общего механизма, гримасы Эмбера, их беспомощность происходит из убежденности в собственном бессилии. Когда лампы над городом гаснут, все, что они могут — замереть и молиться, чтобы на этот раз все обошлось. Все понимают, что будет дальше, но парализованы страхом, и поэтому изо всех сил закрывают глаза и имитируют обычную жизнь: латают ржавые трубы, зашивают ветхую одежду, произносят потерявшие смысл слова гимна Эмбера, города последней надежды.
Только двое способны открыть глаза и посмотреть в темноту: Лина и Дун. Нет, они вовсе не пара влюбленных, это было бы слишком просто, они едва знают друг друга, хотя, как оказывается, их дружба закономерна. Начинается эта дружба с обмана системы. Как неудобными вариантами на контрольной, они меняются судьбами, то есть вытянутыми, как фанты, из старой сумки, направлениями на работу. Дун очень хочет быть поближе к Генератору, чтобы починить его, но должен стать вестником (чем-то вроде почтальона), а Лине, которая передвигается только бегом, выпало заниматься трубами. Честный подлог — и вот Лине надевают красную накидку вестника, а Дуну подбирают каску по размеру. Работать бы им и работать, но Лина находит старую железную шкатулку своего пра-прадедушки-мэра, а Дун в поисках дороги к Генератору, натыкается на странный тоннель, стертый с карты. Странные и страшные открытия приведут их к разгадке и спасению. Каждому найдется свое дело: башня станет рубкой, раздевалка — флотом, бункер — ловушкой, зубочистка — ключом. Революционная антиутопия превращается в квест-приключение в духе Лары Крофт. Пожалуй, в какой-то момент начинаешь даже сожалеть о том, как банальна ожидающая героев награда, настолько прихотлив их путь. Но не в пример похожим историям типа «Вспомнить все», сервирована эта награда иначе. Героям приготовлено последнее испытание веры: Лина и Дун оказываются на поверхности ночью и печально заключают: «Они были правы, везде тьма» - и тем ярче, красочнее и внушительнее самый грандиозный спецэффект всех времен и народов — явление в мир Солнца.
Тьма как символ страха, невежества, лжи, отчаяния — всегда рядом, и никакой генератор не в силах их разогнать, если закрывать глаза. Хорошо, если при этом есть опыт предков или заветы основателей, и рука товарища, а страх — что страх? Страх тьмы — самая естественная вещь, пока он есть, есть надежда на свет.

accelerando, appassionato

…Отчего люди не спят? …Я говорю, отчего люди не спят так, как медведи? Знаешь, мне иногда кажется, что я медведь. Когда стоишь вертикально, так тебя и тянет спать. Вот так бы упала, подвернула ноги и задремала. Попробовать нешто теперь?..
(Произносится по утрам, с мукой в голосе и тоской во взоре, при обращении к зеркалу, тарелке, товарищу по несчастью или любому другому безответному объекту, ибо ответа не предполагает.)

Похоже?

Как чахоточная красавица, природа неизлечимо больна далекой зимой. После ночных приступов с испариной луж на лбу и пылающим на щеках румянцем скудного тепла, она еще может присесть в кровати, кротко одарить всех нас, столпившихся у печального ложа, своим прозрачным взглядом и даже молчаливо улыбнуться прежним беззаботным радостям. Мы улыбаемся больной в ответ, притворно не замечаем похоронные крики пророчиц-птиц, но ежимся от похолодевшего дыхания. Роскошный макияж опадает хлопьями листьев, богатые краски праздничных нарядов тают в ворох лохмотьев неопределенных оттенков, пышные локоны облаков скрываются под застиранным лоскутом пасмурного неба.

Чем дальше, тем страшнее симптомы: морщины теней залегают на прекрасном лице все глубже, грудь разрывает на части кашель дождя, серые ветки пальцев истончаются как кости. Мы беспомощно отводим глаза от чужого несчастья. Скоро, уже скоро обреченная забудется последним смутным сном - и ее голый скелет заботливо укроет в скроенном точно по мерке сугробе милосердный саван снега. А мы все, уставшие от агонии, вздохнем с облегчением и немного виноватой тоской.

…Никогда. Никогда-никогда. Никогда, потому что никогда-никогда. И задумываться нечего. Кривая никогда не пересечет ось абсцисс. Делить на ноль нельзя, минус на минус дает плюс, мама мыла раму. Потому что вот. Это только кажется, что еще чуть-чуть, самую малость — и как возьмет и пересечет — но не тут-то было. Вот же, написано черным по белому, белым по золоту, золотом по голубому: никогда. И не надо задумываться, ни к чему это. Со всеми, всюду и всегда, но! Только не со мной, не сейчас, не здесь. Иначе как?
Неостановимое ядро летит в несокрушимую стену — не в теории, а здесь и сейчас. Несокрушимое против неостановимого — кто кого? Золотое солнечное ядро в голубую небесную стену. Золотое, как то самое яичко, в голубую, как глазки той самой мышки. Которая бежала-бежала, хвостиком махнула — яичко покатилось, мышка ухмыльнулась, выхватила ложку и принялась за гору. По чайной ложечке сомнений черпала гору уверенности и множила трещины небесной стены. Желток таял в голубой скорлупе. Гора уменьшалась, трещины разбегались. Ось горизонта вот-вот останется позади, самая малость - и мышка доест гору…
Какая страшная сказка, прекрати! Не со мной, не здесь, не сейчас. Никогда. Повтори за мной. Никогда.

Мне жалко стариков. Их трудно любить. И некому. Они одиноки больше других и у них нет шансов. У стариков все в прошлом. Чем дальше — тем хуже. Лучшее позади. Как бы ни были они красивы в молодости, какая бурная и богатая — событиями, деньгами, встречами, делами, эмоциями — жизнь у них ни была, в их настоящем слабость и бессилие. Без пафоса, бытовая, банальная старость. Врачи смотрят как будто сквозь и говорят: «Что вы хотите, у вас же возраст...» Соседи бубнят за спиной: «Эта старушка зажилась на свете». Продавцы и кондукторы повышают голос: «Вы задерживаете очередь». Все вокруг обретают над ними власть только потому, что они стары. И видят они плохо, и слышат, и понимают об этой суетливой сегодняшней жизни все меньше. Тело необратимо предает их, шаг за шагом. Осталась привычка, завод, пока механизм функционирует... Жизнь идет мимо, мимо, мимо, а они пока кое-как ковыляют по обочине, чтобы скоро остановиться совсем.
Мне страшно. Старость заразна. Я боюсь быть старой. Мне страшно смотреть в глаза своего будущего.

До и после падения железного занавеса одним из необходимых качеств образованного человека считалось и считается знание иностранных языков. Хотя бы языка. Хотя бы на уровне школы. Хотя бы в пределах “читаю со словарем, пишу с соседом, разговариваю с присвистом, училка болела, я прогуливал”. Язык выбирается согласно политической моде: во времена Петра предпочитали голландский, при Екатерине - немецкий, в XIX веке - французский, теперь в фаворе язык Шекспира и Тони Блэра. Что дальше? Оптимист учит русский, пессимист - английский, а реалист - китайский.

Реальность такова: кто с первого, кто с пятого класса штурмует неправильные глаголы и ломает язык неродными звуками под туманным лозунгом “авось пригодится”. Тут и правда не угадаешь. К примеру, еще в годы СССР, выращивая детей для светлого будущего, моя мама решила, что знание языка для юриста обязательно, а вот для врача, в общем и целом, вовсе не нужно. Какая ирония! Медицина границ не знает, потому моя сестра учила английский самостоятельно, уже в сознательном возрасте, а теперь, в основном, разговаривает, учится и работает на английском. Право же - вещь сугубо национальная, так что мои старания могут быть вознаграждены только возможностью объясниться с официантом во время туристической поездки. Уже немало. Благо, я неколебимо верю в собственные лингвистические способности и четко разделяю разные аспекты языка.

Первый аспект - язык как инструмент общения. Изучение является увлекательной игрой, в ходе которой, полагаясь на память, ты проникаешься азартом и от заучивания правил грамматики как правил игры поднимаешься к ощущению языка как прекрасной в своей самобытной логике структуры! Ты как будто примеряешь на себя другой образ: создаешь и разрушаешь стереотипы, ищешь аналоги, устанавливаешь ассоциации - и постоянно в качестве бонуса получаешь подтверждения в виде понимания текстов, фильмов, песен. Неважно, о чем они: мой школьный сборник текстов для домашнего чтения, как назло, составлялся в лохматые советские годы, поэтому на каждой странице гнусное капиталистическое общество издевалось над неграми и рабочими, а несчастные дети умирали от голода и туберкулеза. Главное, что тексты были аутентичны, их писали не те, кто только думал, что знает язык (”МГИМО финишд? - Аскинг!”), а действительно носителями языка, пусть заодно и соответствующих политических взглядов. Думаю, довольно трудно, по крайней мере на первых порах, изучать мертвые языки - ощущение академической игры не подкрепляется бонусом жизни, поскольку второй аспект для древнегреческого или древнеславянского утрачен.

Второй аспект - это язык как среда. Как кожа, которой соприкасаешься с окружающим, как глаза, которыми мозг смотрит в мир. Насколько я понимаю, индивидуальное и коллективное мышление и язык сильно связаны, хотя пределы и векторы влияния до конца не изучены. И я думаю, у нейролингвистики впереди много потрясающих воображение открытий! В самом деле, как можно легкомысленно относиться к языку, если существует племя пирраханцев, в языке, а значит сознании которого, в научных терминах, отсутствует абстракция и рекурсия (это явление определения через уже определенное, типа “У попа была собака…” по кругу без возможности выхода)? В бытовом отношении это означает, что пирраханцы, по нашим меркам, практически за гранью нормы: в частности, они необучаемы счету (не видят разницу между разными количествами предметов), в их языке нет названий цветов (хотя с цветовосприятием все в порядке), нет понятия времени (для них важно настоящее, а прошлое и будущее незначимо). Забавно, что изучение этого феномена началось с того, что христианский мессионер никак не мог исполнить свой долг: его слушатели не отказывались внимать, они попросту не воспринимали не то что христианские идеи, а даже рассказы об Иисусе, поскольку мессионер не мог четко объяснить, какого тот был роста, кем он приходится рассказчику и т.д. Вот уж воистину, дьявол в деталях!

Пример с этим удивительным племенем, конечно, крайность. Однако, изучая английский, немецкий, испанский, да, в общем, любой иностранный язык, чем дальше тем явственнее разница между родным языком, который усваиваешь неосознанно, и неродным: на родном думаешь, а на неродной - переводишь с родного. Вернее, думаешь-то, может, и невербально, без оформления, однако формулируешь по законам родного языка, родной матрицы мышления, а вовсе не по правилам игры в полиглотов. Изучая языки, изучешь общие законы мышления, которые формулируются национальными средствами. А потому, даже допуская, что есть гении вроде Набокова, которые способны думать на чужом языке, я лично сосредоточусь на языке, который выучить, как собирался классик, как и любой другой, впрочем, язык, нельзя, как нельзя выучить звездное небо. Он мне щедро подарен, поскольку так уж получилось, что родилась я в России и мой родной язык, хочу я того или нет, русский. Остальные - при должном стремлении и погружении в среду могут быть мне понятны, но никогда с ним не сравнятся. Не думаю, что язык автоматически включает меня в некую общность “русских” или, брррр, “россиян”, которые пишут по-русски с нелепыми ошибками, но считают, что фраза на английском гораааздо выразительнее. Может, и поэтому тоже я часто вспоминаю слова Тургенева о русском языке: “Не будь тебя, как не впасть в отчаянье при виде всего, что совершается дома!” Вот он, ответ на мои вопросы: “как не впасть в отчаянье”.

Легко любить длинные, тонкие, аристократически-артистические пальцы, которые пахнут духами и туманами или хотя бы — ладаном. Проще простого восхищаться лилейной шейкой, хрупким запястьем, кротким плечиком, трепетной щиколоткой. Слагай себе поэмы, воспевай и любуйся, препятствий нет.
А вот попробуйте полюбить пятку. Честную пятку. Нет, не в мозолях и трещинах, крайности ни к чему, но пятка — она и есть пятка, в лучшем случае поросячье-розовая, но все-равно только пятка, без тонкостей и изяществ. В лаптях и пуантах, валенках и шлепанцах, босоножках и тапочках она одинаково вызывающе не-поэтична. Куда там безобразно-острым локтям — символу недостижимости, или даже коленкам, которые забраковала сама Шанель — в них в конце концов есть нечто молитвенно-смиренное — нет, по степени антипривлекательности с пятками не сравнится ничто. Независимо от расы, пола, возраста, религии, социального и имущественного положения, а также всего, из-за чего при случае разжигались и продолжают разжигаться войны с неверными — в пятках мы все едины. Пятки не для поэзии, они сугубо функциональны. Даже в минуты слабости пятки не заламывают, не орошают слезами и не устремляют в сумрачную даль. Нет, пятки погружают в банальный тазик с кипятком и кутают в шерстяные носки.
Потому что пятка — это средоточие человечности. Слабой, уязвимой, запятнанной сомнениями и противоречиями. Стрелы несчастий разят нас со времен Ахиллеса именно в нее, а не в сердце-насос или глаза-пуговицы. Именно она - средоточие нервных окончаний, опора всего суетного организма, да и вообще если и зафиксировано место нахождения души, то это именно пятка, ведь чуть что — душа уходит туда. И никому не покажешь, ни с кем не поделишься, гекзаметром не зарифмуешь: чего ее выставлять напоказ, пятка как пятка. Не шейка же лилейная, не глазки фиалковые, никакой поэзии, только жизнь. Поэзия уходит, жизнь продолжается. А значит, честнее было бы так: любовь моя, прошу твоей пятки, взамен предлагаю свою, пойдем вместе одной дорогой, душа к душе, пятка к пятке.

Мало найдется занятий, менее бессмысленных, чем вытирание пыли и мытье посуды. Песнь об уборке так хороша, что еле-еле закончишь - пора начинать сначала. Во все времена одинаково актуальны для человечества две проблемы - куда деваются деньги и откуда берется пыль. Разгадка первой еще таится в мистическом сумраке грядущего, а вот к пониманию второй я приближаюсь вплотную. Итак, по этому поводу у меня две гипотезы.

Во-первых, уборка, как процесс упорядочивания хаоса, демонстрирует, что на каждый хаос, как бы он ни был страшен, найдется своя швабра и тряпка.

А во-вторых, как процедура, в которой окончательная победа недостижима в принципе, она учит смирению с тем, что есть области, где можно и нужно только бороться, вопреки и несмотря на, без надежд и гарантий.